Письма знакомств от мифических немецких капитанов

Журнальный зал: Звезда, №5 - ИННА ПРУССАКОВА - «Я родилась в Ленинграде»

Мать не выдержала знакомства с анатомическим театром и ушла. мятежа, училась марксизму по Канту и Марксу, хорошо владея немецким, читала . все номера “Костра” подряд, с “Тилем Уленшпигелем” и “Двумя капитанами”, . золотыми волосами и каким-то мифическим родом, и мать, как я поняла. Это письма немецкого солдата из Сталинграда неизвестной девушке в .. и знакомства с тогдашними корифеями ленинградской прозы и поэзии. иронии и самоиронии, все меньше развенчания и пародирования мифов, все .. указывает на поразительное сходство и тесную связь “Двух капитанов”. Интернет-знакомства; Мошенники в Сети; Брачные агентства; Брачные аферы .. Жених сам присылает письмо «девушке», после чего завязывается . и столь же мифическими миллионами грозит разочарованием и потерями. . действовавшего под маской немецкого журналиста-международника.

И моя мать, воевавшая на фронте, так растерялась, что забрала меня из этого учреждения без единого слова. К пяти годам я выучилась читать. Детские книжки и тогда надо было доставать. Мать сидела дома, и наш телефон молчал. Он имел вид черного ящика, увенчанного рогами из белого металла, тяжелая трубка покоилась на развилках, и голос у телефона был басовитый, раскатистый.

Ложь торжествовала, а между тем меня учили, что лгать безнравственно и что нет ничего тайного, что не стало бы явным. В кабинете главное место занимал дубовый стол, к нему следовало относиться с опаской, так как его фигурная резьба обладала неприятной способностью ставить синяки. На столе располагались прелестные вещи: Если бы война не оборвала это ее занятие, то, судя по темпам, ей бы хватило до конца жизни, с условием, что она дожила бы лет до ста Мама, как я сказала, не очень заботилась о своей внешности.

Зимой носили поверх туфель ботики, практичные — фетровые высокие боты, осенью — галоши, они назывались мелкими. И одну и ту же пару туфель. Босоножек до войны еще не изобрели, но летом надевали спортивки — парусиновые туфли на резине, их чистили зубным порошком. Твердые сооружения из фетра стали носить после войны, стоили они недорого, эти фетровые шляпы тяготели по форме к ведру с полями, скорее мужской фасон.

Зато и меховые шубки не воспринимались как роскошь, у меня, например, была беличья шубка с рыжими подпалинами, свидетельствовавшими о достаточно высоком качестве белки, убитой слишком рано. Редко ходили в театр, а в кино такие, как моя мать, не ходили вообще — считалось, что это низкопробное развлечение, вроде цирка. А отдыхать — в выходные!

Как это — в кино посреди недели? Учась в гимназии, мать и тетка спали на сдвинутых стульях, потому что кровать стоила дорого. Кроватей им не покупали. В эвакуацию она повезла с собой никелированную кровать с шарами. Где-то между Куйбышевом и Горьким кровать отстала. Со стен сыпался песок, младшие ревели, за мной приехала В. И все же что-то в воздухе появилось новое. Когда завыла сирена, я расплакалась.

До сих пор не выношу воющий звук. В эвакуацию меня отвезли со школьным интернатом, но и отдельно, под наблюдением соседки, которой помогли выехать. Мать подала заявление на фронт, хотя она не держала в руках оружия и отличалась близорукостью.

Нас выгрузили на станции и повели пешком — в сельскую школу, где мы довольно долго спали в классах на замурзанном полу и ели неизвестно.

Потом соседка сняла комнату в деревне, и мы стали жить там, среди кур и собак, соседка боялась со мной вздорить, потому что еще надеялась вернуться, — тогда казалось, что война вот-вот кончится. Я ходила к своим одноклассникам в интернат, рассказывала там страшные истории на ночь, — воспитательницы меня возненавидели. За то время, что мы прожили в селе, мать мобилизовали, она стала читать свой марксизм на курсах интендантов. Перед отправкой на фронт их срочно приобщали к диамату — это было необходимо чтобы снабжать воин-ские части лезвиями и пшенным концентратом.

Курсы располагались в фабричном поселке, все слушатели курсов носили в петлицах кубики или треугольники, у мамы — три шпалы. Но эти отличия были неполноценные, не боевые: Выше мамы на курсах был комиссар — они друг друга не переносили — и начальник, старый интеллигент, мягкий, выдержанный; видимо, он не надеялся на положительный исход — с ним были жена и дочка, и даже я понимала, что она ему годится во внучки, это была воспитанная, хорошо вымытая и причесанная девочка, каждый день она играла на пианино гаммы, а потом все, что положено, и я слышала, как далеко она ушла от меня, хотя я уже кончила первый класс, а она —.

Немцы стали приближаться к нашему поселку, начальник снялся и уехал, курсы оставили на маму — женщину, да еще с ребенком на руках: Так я и запомнила: А то эти толпы брошенных людей загромождали прямо перроны, но тут они жались в молчании, точно боясь, что притаившийся во тьме враг выйдет на голос Иногда нас везли в клас-сных вагонах, на полках, и удавалось часок поспать под угрюмое журчанье беседы, а просыпаясь, видеть дрожащий огонек в стеклах.

То нагружали нами телятник — и там уж гулкий пол, стойкий запах конюшни, холод и темнота. Приходилось ехать и на грузовой платформе — тут нас с матерью втиснули в середину, заслонили от ветра и от возможной небезопасной тряски — закраины платформы невысоки даже для меня в мои восемь лет, вполне вылетишь на повороте, покатишься под колеса И чем восточнее, тем оглушительнее вокзальная суета, и то же затемнение повсюду, и новые жестяные слова: Тогда, в сорок первом, еще держались какие-то расшвырянные повсюду осколки прежнего: И наша квартирная хозяйка открыто радовалась: Кончится ваша жидовская власть!

Мать оставалась в распоряжении ПУРа, но возвращаться назад ей предоставили собственными силами, и мы отправились из тюрьмы на вокзал. Там мать втащила меня в комнату начальника вокзала, забитую уже другими такими же горемыками с тюками и детьми, и подступила к заросшему щетиной начальнику, надрывавшемуся в телефон. Пока она пыталась до него докричаться, я выскользнула в предбанник, где один потертый командир тряс за грудки другого и орал шепотом: Какую мне очередь еще!

Ты поезжай на ём, поезжай, а я Да хоть на палочке верхом, и чтоб вас тут не было! Вот при ребенке и говорю, чтоб вас всех! В двадцать четыре часа! Он и повез нас в Омск. Панова написала о санпоезде в сорок шестом году; думаю, что о нашем поезде она могла бы написать и в сорок первом.

Во всяком случае, после вокзалов и черных воющих ночей на досках под грозным ноябрьским небом путешествие на белых простынях в теплых вагонах, где каждый день мыли полы, где каждый день кормили горячей кашей, где на окнах полоскались беленькие марлевые занавесочки, было раем. У меня было неплохое детство: Хоть я и чувствовала, что дом у нас грустный, но не связывала грусть с отсутствием отца — сама предпочитала пистолеты и ружья, книги о приключениях и играть с мальчишками, а к куклам была достаточно равнодушна.

Тем более, тогда не приходили в дом без подарка, и я быстро приучила взрослых, что подарок — это, например деревянная сабля, или книга, или бумажные пистоны для пистолета, а не конфеты и пирожные, которых я не любила. На двери у нас сначала были набиты крюки для качелей, и меня качали туда-сюда, потом купили мне трехколесный велосипед, и я раскатывала на нем по маминым комнатам, потом налепили на дверь огромную мишень, и я палила по ней из огромного пистолета. И хотя тень тридцать седьмого года и маминой безработицы лишь выцвела, но не исчезла, хотя во время войны с Финляндией город погрузился во тьму, дров не хватало, надо было стоять в очередях, рассказывали о страшных бомбах с автоматическим заводом и о коварстве финнов, детство все-таки было неплохое, интеллигентное детство.

И вот на его фоне этот неспешный проезд через затемненную страну, а после через незатемненную — вспоминается как островок света и тепла.

1. В поисках второй половины

Потому что уже перестали к тому времени говорить, что война вот-вот закончится. Стало видно, что конец так далеко, так далеко Потом мы жили в омском военном городке, но в Омске моя военная мать уже никому не требовалась, она демобилизовалась, получила работу на кафедре марксизма мединститута и комнату в городе, и мы въехали в шестикомнатную коммуналку в так называемом доме специалистов.

Он выходил на три стороны, там были и шикарные профессорские квартиры с лоджиями и каморками для прислуги, и пятиугольные гарсоньерки с холлом, и скромные трехкомнатные, и вовсе для бедных, как наша. Окно забито фанерой, поверх фанеры — наледь, электричество горит редко, еда водится в столовой — далеко, на другом конце города.

Но неравенство я почувствовала тогда особенно сильно, когда мать принесла мне пирожное с соленым кремом и два пончика с вареньем — где-то их давали к Новому году, и мать достала. На улицах попадались нищие, они молча глядели невидящими глазами, протягивали неживые ладони, на кладбище мимо нас везли деревянно стукающиеся трупы, обернутые когда тряпками и веревками, когда клеенкой, а то и коричневой оберточной бумагой. Зимой саночки с покойником скользили споро, летом — ныли и гудели, а настоящие похороны я видела лишь однажды, когда умер знаменитый профессор, гроб выносили из клиники института, несли кумачи, венки, говорили речи, и две лошади тянули катафалк.

Школа была двухэтажная, но деревянная, каждое утро в ней мыли полы и звонили, выйдя на крыльцо. В нашем классе собрались эвакуированные и местные, бедные и богатые, от огромного очкастого заики Робки Рождественского до холеного, красивого сына знаменитого в те годы актера Андрея Абрикосова — Гришки Абрикосова.

Робка строил какие-то грандиозные планы, возле него роились ребята помоложе и помельче, Гришка Абрикосов водился с хорошенькими девочками и вместе с ними опаздывал на уроки. Потом нас разделили на мужскую и женскую школы, и мы уже только издали следили за старшеклассницами, которых это разделение повергло в минор. Впрочем, их дела были фантастически далеки от. Мы ходили в госпиталь, пели там, плясали — развлекали раненых. Мы занимались тимуровской деятельностью: Читали про Зою Космодемьянскую.

Про войну было понятнее: В свободной продаже оставались две вещи: Тогда существовала республика Тува, а вернувшись в Ленинград, на уроке географии я обнаружила, что такой республики больше нет, она стала частью Coветскoro Союза. В столовой мы с матерью обедали по ее карточке, академическому литеру, детские туда не прикрепляли.

Остатки пшенной каши или супа наливали в баночку и несли домой. Вообще карточки имели десятки градаций: Столовая давала ту выгоду, что вы получали горячую пищу без заботы о дровах, керосине и электричестве.

Но уж тут, разумеется, граммов не сосчитаешь. Им не подавали или подавали медяки, а ведро картошки стоило от трехсот рублей. Правда, и картошка — розовая, белая, чистая, при сибирских морозах рынок не знал мороженой картошки — за нее могли и убить. Где-то к середине сорок третьего на рынке стали появляться фронтовики. Это было особое явление: В то же время участились и уголовные дела, внешне как будто бы не связанные с войной. Например, раскрыли дело о людоедстве в городке Ишиме Омской области, причем супруги, торговавшие человеческим мясом в виде фарша для пирожков, вовсе не голодали.

Вполне благополучные домовладельцы, торговали овощами с огорода, бездетные и немолодые — стали вдруг заманивать и убивать топором детей и подростков. Речь шла о полутора десятках скелетов, чисто освежеванных Не ленинградское людоедство, не волжское девятнадцатого года.

Психиатры не знали, что с ними делать. В городской больнице умирали от алиментарной дистрофии, и некому было востребовать покойников. Те, у кого не было родственников в деревне — с картошкой, те, кто жил на чистый доход по карточкам иждивенческой или служащей категории, выжить не. И без всякой блокады. Поэтому исхитрялись кто как мог: Мешок картошки стоил тысячу рублей, моя мать, завкафедрой, получала три тысячи.

Однажды ей притащили мешок картошки — не тот, какой на рынке, а куда вместительнее — за то, чтобы поставила хоть тройку на экзамене по диамату.

Она с громкими криками старая школа прогнала обидчика. Не помню, что поставила. Студентки ее боялись до визга и обхаживали. Однажды угостили квадратиком шоколада, и я честно завернула лакомство в обрывок газеты, мать куснула — и не спросила, кто дал. Мать ничего не умела делать, да и не могла бы: Пыталась она завести прислугу, но безуспешно, приходилось ловчить: Правда, ей кое-что перепадало. Преподаватели на кафедре относились к матери по-разному: Но она с энтузиазмом делала добрые дела: Она кого-то устраивала в больницу, кого-то пристраивала на работу, кому-то выбивала пособие, кому-то — ордер на ботинки.

И делала это со вкусом и азартом прирожденного филантропа. В молодости у нее был голос, она занималась, живя в Москве, у солистки Большого театра Елены Клементьевны Катульской, и та прочила ей будущее, только предупреждала: В начале сорок второго года до нас наконец доехали дед с бабушкой, бежавшие от немцев из Орла.

Бабушка, слепая маленькая старуха, не говорила по-русски, как я подозревала, во многом не столько по незнанию, сколько из высокомерия. Дед, сутулый, бородатый, облепленный огромными медлительными вшами, ходил за женой как за ребенком: На меня как на незаконнорожденную она вообще не обращала внимания, разговаривала только с дедом, а я от нее слышала одни ругательства, которые довольно быстро научилась понимать.

Дед меня принимал как данность, иногда мы ходили вместе стоять за хлебом или крупой. Загнанное полуголодное существо в синих очках и облезлой шубе на рыжих лисах — разве я могла представить себе, что когда-то мой дед увидел ее другой? Бабке все время казалось, что где-то вдали от семьи мать предается гастрономическим и эротическим излишествам, раз она могла родить меня невесть от кого, и они без конца ругались по этому поводу. Крики, вопли — для меня это было ново и так испугало, что с тех пор я боюсь семейных ссор всем своим существом.

Ужас, что старики приедут и станут снова жить с нами, преследовал меня после войны до самой их смерти. А между тем если моя мать кого и любила, то только бабушку — голубоглазую, с правильным лицом, с ангель-ским голосом и тихой злобой, которая периодически взрывалась хорошо рассчитанным скандалом.

Старуха гордилась своими голубыми глазами, золотыми волосами и каким-то мифическим родом, и мать, как я поняла очень нескоро, чувствовала себя чем-то второсортным — темноволосая, черноглазая и похожая на длинноносого, бровастого отца. Только что закончила школу, мне 18 Увлекаюсь множеством вещей, в особенности иностранными языками: Пишу свою книгу - роман в соавторстве с кузиной.

Надеюсь всё же её закончить, пока на меня не напала депрессия, когда я буду вопить: Люблю животных, а на лошадях просто помешана, однако я категорически против конного спорта и всяческой эксплуатации этих дивных созданий. Чёрные кошки пользуются моей особой благосклонностью.

У меня их трое: Томазин, Максвелл и Сэйлем. Мой ужасный недостаток - я вечно даю советы.

Человек, который не знал страха - Бранко Китанович

Советы хорошие, как показывает практика, но не всем это нравится. В связи с этим было принято решение о целесообразности переноса штаба готовящейся экспедиции из Берлина в Гамбург. К этому времени Ричер пытался решить кадровую проблему.

В середине октября года к нему в кабинет вошел снабженный самыми лучшими рекомендациями молодой ученый. Он предложил Альфреду Ричеру свою помощь в организации экспедиции. Ученого звали Герберт Тодт. Не раздумывая, Ричер согласился на сотрудничество, тем более что ему не хватало времени, а молодой помощник, который зарекомендовал себя как осмотрительный, целеустремленный человек и исключительно трудолюбивый сотрудник, ему бы не помешал.

Вскоре Тодт стал правой рукой капитана Ричера. Буквально через несколько дней, после того как Тодт получил это задание, штаб экспедиции мог спокойно перебраться из столицы рейха в Гамбург. Через несколько недель могло показаться, что штаб экспедиции стал штабом воинской части, которая вела боевые действия. Бесконечно появлялись люди, звонили телефоны, приходили посыльные. С одной стороны, надо было позаботиться о том, чтобы доставить на склады провиант, винтовки, оборудование, инструменты, теплую одежду, книги для экспедиционной библиотеки.

С другой стороны — надо было контролировать ход ремонта корабля. Но это было отнюдь не. На этом этапе подготовки важным заданием стало заключение договоров с научными сотрудниками, которые должны были принять участие в антарктическом проекте. Вольтхату было не в пример проще открывать двери в различные министерства и ведомства, нежели капитану Ричеру или Герберту Тодту. В итоге тяжесть подготовительных работ оказалась распределена между несколькими людьми.

Чтобы избежать задержек, надо было предельно оперативно решать все вопросы и двигаться в точном соответствии с составленным графиком. В первую очередь к проекту оказались подключены: Затем список помощников пополнился Немецкой морской метеорологической службой, Управлением навигации и гидрографии Гамбургморской обсерваторией Вильгельмсхафен.

Эти структуры и ранее занимались научным изучением Атлантики, а потому накопленный за многие годы опыт мог быть взят Немецкой Антарктической экспедицией за основу.

Кроме этого были предоставлены необходимые для этого специалисты. После этого к процессу подключилось Имперское министерство продовольствия и сельского хозяйства, которому был подчинен Исследовательский институт китобойного промысла Гамбург.

Именно в недрах этого института была подготовлена биологическая программа экспедиции. Руководитель этого научного учреждения, доктор Петер, который сам не раз в качестве инспектора ходил на китобойных судах, дал Ричеру ценнейшие указания относительно того, какие метеорологические, климатические и навигационные условия ожидали его в Антарктике. Также были указаны основные рыбопромысловые районы атлантического сектора Антарктики, в которых можно было встретить немецких китобоев.

Вдобавок ко всему Петер взял на себя заботы, связанные с подбором для экспедиции квалифицированного биолога, который бы мог осуществить разработанную исследовательскую программу. Немецкая морская метеорологическая служба Гамбург совместно с морской обсерваторией Вильгельмсхафен обратились к Имперскому управлению метеорологии и Институту океанографии Берлин с просьбой выделить экспедиции часть оборудования и подобрать грамотных специалистов, которые бы смогли на нем работать.

Эта просьба была удовлетворена. Так в составе экспедиции появились метеоролог, геофизик и океанограф. Последний кроме всего прочего получил в Институте океанологии отдельную исследовательскую программу, что освободило Ричера и Тодта от обязанностей по ее составлению. Кроме этого она предоставила экспедиции двух опытных фотографов, которые оказались просто незаменимыми. Корабль сразу же отбуксировали для прочистки и дегазации баков горючего. Вокруг судна сразу же образовалась армия инженеров и рабочих.

Человек, который не знал страха

Работа шла не на отдельных участках, а на всем корабле сразу. Ремонт и переоборудование не останавливались ни на минуту. Рабочая смена сменяла рабочую смену.

Однако целью экспедиции были самые холодные и самые бурные области Мирового океана. Уже одно это обстоятельство заставляло предъявлять к корпусу корабля повышенные требования.

Поэтому по всей длине корпуса происходило его усиление. Оно должно было подниматься на 60 сантиметров выше ватерлинии.

На форштевне должен был быть установлен мощный ледолом. Толщина бортовых плит в носовой части судна должна была составлять не менее 25 миллиметров. К слову сказать, приблизительно такую же толщину имела броня некоторых немецких танков в начале Второй мировой войны. Во всех вопросах, что касались плавания во льдах, программа реконструкции корабля опиралась на указания капитана Отто Крауля, который почти 20 лет ходил в Арктике и Антарктике на китобойных судах.

В рамках Третьей Немецкой антарктической экспедиции он выступал в качестве лоцмана, который должен был провести корабль между льдов.

Мое знакомство с немцами на сайте знакомств (часть 1)

Перестройка корабля коснулась проблемы создания дополнительных кают. Если экипаж корабля жил преимущественно в каютах, рассчитанных на три человека, то для корабельных офицеров, инженеров и летчиков предназначались каюты на два человека.

Отдельная проблема возникла с учеными и научными специалистами. Для них пришлось возводить специальные каюты. Часть из них были одноместными, часть — двухместными. По мере осуществления перестройки выявилась еще одна проблема. Поначалу планировалось разместить на средней палубе около 3,5 тонн песка или камней.

Он увязал проблему балласта с проблемой возможных пробоин в борту. По его идее, некоторые из помещений надо было наполнить пустыми железными бочками, которые были бы приварены к борту и между. В случае получения пробоины вода не смогла бы затопить весь трюм корабля. В данном случае имелся только один вопрос: Средняя палуба стала фактически водонепроницаемой. Руководитель экспедиции капитан Ричер собрал всех своих подопечных по особому случаю.

Поводом для знакомства стал показ фильма американского полярного исследователя Ричарда Бёрда. Судьба надолго хотя и невольно свяжет между собой этого американского исследователя и Немецкую Антарктическую экспедицию — годов. Однако, окончив в году Военно-морскую академию США, получил серьезную травму ноги и не смог продолжать службу на море. Первая мировая война явилась поворотом в судьбе Бёрда. После обучения пилотированию самолетом на военно-воздушной базе в Пенсаколе он до конца войны летал на гидроплане.

Все этапы путешествия были тщательно задокументированы. Тем временем Бёрд и его напарник уже объявили о своей победе над Руалем Амундсеном в покорении Северного полюса. Вдохновленные победой, они решили повторить свой успех, на этот раз над Атлантикой. За перелет между Нью-Йорком и Парижем было обещано вознаграждения в 25 долларов. К сожалению, во время подготовки к полету в апреле года Флойд Беннет попал в аварию.

Бёрд поддержал американского пилота Чарльза Линдберга в подготовке к полету и любезно предоставил в его распоряжение самолет, пожелав летчику успеха в одиночном перелете через Атлантику. Экипаж состоял из четырех человек: Несмотря на их опыт, из-за густого тумана летчики были вынуждены посадить самолет на воду на побережье Нормандии. За этот частично удавшийся перелет Бёрд получил французский орден Почетного легиона. Ободренный своими предыдущими успехами и общим восхищением, Ричард Бёрд решил еще раз бросить вызов трудностям и опасностям полярных погодных условий.

В году он объявил о своем решении исследовать неизвестные районы Антарктики. Восхищаясь полярными исследователями прошлого, Бёрд стремился стать путешественником нового времени. В то время как известные герои приполярных экспедиций противопоставляли силам природы человеческую выносливость, Бёрд пытался осуществить новые открытия, используя силу науки и денег.

Ему удалось уговорить состоятельных американских инвесторов и широкие слои американского общества подержать его экспедицию. Первая экспедиция Бёрда состоялась в период — годов и являлась действительно самым большим и хорошо оснащенным путешествием того времени. Подобные экспедиции требовали применения последних технологий, таких как самолеты и путеукладочные катапульты. Аэроплан, управляемый Бернтом Балыиеном, продержался в воздухе 19 часов.

Во время полета над Южным полюсом Бёрд сбросил американский флаг, прикрепленный к камню с могилы Беннета. Таким символическим образом он отдал последние почести своему другу, умершему в году от туберкулеза.

Конгресс США в году присвоил Бёрду звание контр-адмирала. Итак, участников Немецкой Антарктической экспедиции было решено познакомить с фильмом Ричарда Бёрда. Как он попал в Германию, остается загадкой. В любом случае опыт, который был накоплен Бёрдом, был весьма ценным для моряков, ученых, но в первую очередь для немецких летчиков, которым предстояло пролететь над Антарктидой. Об этом не знала ни публика, ни пресса. В середине ноября года началась финальная стадия подготовки к антарктической экспедиции.

Сам капитан Ричер вспоминал об этом времени так: Надо было заключить договоры с множеством научных сотрудников экспедиции. Страховать надо было всех 82 участников экспедиции. Осуществлялись страховки на все мыслимые и немыслимые случаи жизни: Итак, во всех 82 случаях.

Кроме этого мне удалось добиться того, чтобы заработная плата участников экспедиции была увеличена в полтора раза. У меня получилось выбить для них полярную добавку, хотя в полярных областях мы должны были пребывать всего лишь половину времени.

Подобные послабления были своего рода искуплением за то, что мне пришлось бы использовать членов экспедиции сверх нормы. Еще одной компенсацией за это должно было стать великолепное снабжение продуктами, которое рассчитывалось по норме 2 рейхсмарки на человека в день. В итоге во время путешествия члены экспедиции ни в чем себе не отказывали.

Подчинение некоторых участников экспедиции отраслевым руководителям отдельных ведомств и министерств было легализовано специальным распоряжением Геринга как уполномоченного по выполнению четырехлетнего плана. По большому счету с этим не возникло никаких трудностей. В случае если бы во время экспедиции возникли серьезные разногласия, то мне как руководителю экспедиции разрешалось настоять на своем мнении, что должно было быть зафиксировано в особом протоколе. К моему счастью, этим исключительным правом мне так и не довелось воспользоваться.

Отношения в коллективе были благоприятными, для чего я попытался использовать свой экспедиционный опыт времен путешествий в Гидросамолет на катапульте Ледовитом океане и навыки командира частей морской авиации.

Также мне удалось составить перспективную программу научных исследований, которые мы должны были предпринять. За неделю до начала экспедиции оставался невыясненным только один вопрос: Она, по образцу прошлых предприятий, называлась Немецкой Антарктической экспедицией.

В итоге было решено, что официальным покровителем экспедиции станет Немецкое исследовательское общество, располагавшееся в Берлине. Поскольку оно не обладало собственным морским флагом, который бы мог быть поднят на корабле, то мне пришлось самому в срочном порядке разрабатывать полотнище, которое должно было соединить в себе цвета моря и авиации.

Синяя середина поверху и понизу была обрамлена желтой полосой. Кроме этого надо было начать подготовку к празднованию Рождества, которое приходилось на вторую неделю нашего плавания.

К выполнению этого задания были привлечены наши экспедиционные ученые, которые большую часть времени проводили в штабе. Им удалось умело выбрать практичные подарки. Позже довольные лица моряков и участников экспедиции стали доказательством того, что выбор был сделан правильно. Летному капитану Майру было дано поручение забрать, предварительно тщательно проверив, в одном известном мюнхенском доме спортивной одежды специальное полярное обмундирование. Если потребуется, то он под свою ответственность мог заказать еще некоторые вещи и предметы одежды, которые могли пригодиться во время экспедиции.

Он также должен был изучить, насколько подходили размеры одежды. Поскольку мы не могли себе позволить вольность разъезжать за мелкими заказами, то обычно посылался человек, который сразу же забирал крупную партию вещей. Так, например, о винтовках, боеприпасах и кинопленках для корабельного проектора должен был позаботиться д-р Херрман, который имел определенный опыт в этой сфере.

Ему также было поручена закупка книг для экспедиционной библиотеки, которую он обогатил не только ценной литературой по полярному вопросу, но и не менее хорошими собственными сочинениями. Оборудование и вещи складировались в трех местах: Их пирамиды росли день ото дня. Поскольку на корабле не хватало свободных помещений, ибо там до последнего часа шел ремонт и переделки, то все эти груды вещей нам пришлось заносить буквально накануне отплытия. Если говорить о самих воспоминаниях, то надо отметить, что они читаются очень легко, так как являются соединением научно-популярного отчета и ироничных путевых записок.

Только так можно было бы обозначить шутливую позицию автора. Херрмана, после чего можно было бы продолжить рассказ о Немецкой Антарктической экспедиции, а именно той части событий, которые в силу целого ряда причин не были отражены в воспоминаниях Э. Итак, Немецкая Антарктическая экспедиция стартовала из Гамбурга 17 декабря года и вернулась в этот же портовый город 12 апреля года.

Все это предприятие заняло по времени чуть меньше четырех месяцев, из которых три месяца ушли на плавание полтора — туда, полтора — обратноа приблизительно один месяц — на работу у побережья Антарктического континента. Географ опустил одну деталь, о которой позже вспоминали многие очевидцы, — участники антарктической экспедиции были несколько разочарованы.

Дело было отнюдь не в помпе и не в торжественности встречи. Однако из телеграммы следовало, что главным лицом на всех торжественных мероприятиях будет президент Немецкого исследовательского общества профессор Рудольф Менцель, который кроме всего прочего являлся штандартенфюрером СС. Разочарован был даже не столько капитан Ричер, сколько летчики и персонал, обслуживающий самолеты. Они хотели во что бы то ни стало увидеть рейхсмаршала Геринга, который считался главным покровителем немецкой авиации.

Сам же Ричер узнал, что ему предстоит делать некий итоговый доклад, что стало для него еще одним неприятным сюрпризом. Он решил посвятить свое выступление проблеме китобойного промысла, в чем ему существенно помог капитан Крауль, считавшийся одним из лучших немецких специалистов в этой отрасли.

Германия оказалась вовлечена в китобойный промысел достаточно поздно — в — годах. Во время этого рейда было добыто китов. Во время следующего рейса было добыто еще. Чтобы справиться с потребностями своей экономики, Германия должна была существенно расширить собственный китобойный промысел. В первую очередь это должно было произойти за счет Антарктического бассейна. Именно по этой причине очень многие хозяйственные ведомства и научные организации были заинтересованы в осуществлении Немецкой Антарктической экспедиции и в результатах ее научных исследований.

Зачем Германии требовались киты? Беда китов, которые подверглись массовому уничтожению, заключалась в том, что они имели толстый слой жира. При этом из кита длиной в 24 метра можно было извлечь приблизительно 13,5 тонн жира. В те годы лучше сорта этого продукта использовались для изготовления маргарина, а все остальное шло на технические цели, например, на производство мыла или смазочных масел и.

Потребность Германии в китовом жире ежегодно составляла приблизительно тысяч тонн. Чтобы удовлетворить эти требования, надо было существенно расширить китобойный промысел в Атлантическом океане, в том числе в Южной Атлантике и у берегов Антарктики.

В последние дни экспедиции капитан Ричер записал следующее: Когда прекратились авиационные полеты, то для руководства экспедиции закончилось самое тяжелое и ответственное время. Если говорить о больших успехах летчиков и ученых, которые осуществляли исследование неизученной до настоящего времени части Антарктического континента, то результаты корабельной деятельности могут показаться более скромными. Однако рекордная цифра — маневровых движений, которые совершил корабль, говорит о том, что антарктические моря являются очень опасными.

По прибытии в Гамбург капитана Ричера как руководителя экспедиции ожидала телеграмма. Ее отправителем была Имперская канцелярия. В телеграмме содержался следующий текст: Выражаю сердечную признательность за успешное выполнение заданий, поставленных перед.

И опять отправителем была Имперская канцелярия. Ее текст был таким: Подобное признание заслуг для летнего Ричера значило очень. Такое награждение хоть как-то могло компенсировать отсутствие публичного признания. Ричер был откровенно разочарован тем, что его экспедиция не вызвала общественного резонанса в Германии и в мире. Ее возвращение из Антарктики означало принципиальный прорыв в деле территориальных приобретений, но на практике в прессе оно возвращение было представлено как местное событие, которое имело значение, наверное, только для Гамбурга.

Участников экспедиции даже не чествовали в Берлине. Не было пресс-конференции, на которой капитан Ричер мог бы доложить о результатах и итогах возглавляемой им экспедиции.

Ни одно печатное издание общеимперского масштаба не обратило внимания на это событие. Исключение составляли лишь короткие фразы о том, что над Антарктикой были сброшены стрелки-вымпелы и флаги со свастикой. Ричер же надеялся все-таки дать пресс-конференцию, на которой бы он объяснил, почему считает необходимым снарядить к Южному полюсу новую экспедицию, в которой будут принимать участие несколько кораблей и большие самолеты.

Однако Ричер выдавал желаемое за действительное. Он не мог не учитывать, что его экспедиция если и не была тайной, то все равно немецкие органы власти не намеревались по крайней мере, раньше положенного срока распространяться о ее результатах. Факт ее осуществления не отрицался, но и не оглашались детали и подробности. Сразу же оговоримся, что ситуация изменится в — годах, когда сначала были изданы воспоминания Эрнста Херрмана, а затем был опубликован двухтомный отчет капитана Ричера.

В любом случае сразу же после возвращения из экспедиции капитан был занят в первую очередь подведением итогов предприятия, которое по воле судьбы он возглавил. У него опять не было времени, чтобы проявлять хоть какую-то обеспокоенность по поводу работы с общественностью. Кроме того капитан был не слишком силен в этой сфере деятельности.

Постепенно по всему рейху разъезжались ученые экспедиции. Дело в том, что корабль надо было детально обследовать, чтобы дать ответ на вопрос: Однако выполнение этой задачи оказалось невозможным.